Вот, рассказ...

[elshajkina]

Название родилось, текст несколько почистился...

Коротким путем

Эти шаги Дрон услышал издали, едва валун показался из-за песчаной осыпи, ночью звуки слышны далеко. Услышал – и пожалел, что выбрал короткий путь.

Кто-то шел по ту сторону валуна, шлепал по мелководью и илу. Не то чтобы кто-то тяжелый, не то  чтобы громко шлепал, а вот…

Не боялся этот кто-то. Не скрывался – ни от кого.

И Дрон  сошел с тропы. Места обжитые, спокойные, до Убежищ доплюнуть можно – однако ночью, случалось, люди здесь пропадали. Как раз под полнолуние. Мальчишки – ладно, эти везде пропадают по дурости и любопытству. Так ведь уже двое охотников за последний год…

 Не удержался, подошел к валуну поближе, перехватив самострел. Отступил глубже в тень,  замер. Шаги приближались.

 Луна, как по заказу, выглянула в разрыв облаков – и он увидел.

 Она вышла из-за валуна, ступая так, точно и вовсе не видит, куда идти. Тело ее было едва прикрыто – чистое, светлое, как луна, как драгоценный древний пластик. Без единого изъяна  - ни синяка, ни пятнышка, ни шрама, и лишь речной ил оставил следы на босых ступнях…

Волосы. У нее были волосы, как на старых картинах – длинные и густые, медовой шалью по плечам. Такого Дрон еще не видел.

А она делала шаг за шагом, не глядя, не боясь. Одежда ее, пестрая и легкая, какая-то ненастоящая, кончалась изрядно выше колен, и Дрон не мог оторвать взгляда от гладких бедер. Сколько же ее мужчина должен добывать дичи, какие же урожаи должно давать их поле, чтоб у женщины были такие бедра!..

Она приближалась, а Дрон застыл, дурак дураком, опустив самострел. Мелькнула беспокойная мысль – а не так ли пропали те двое? Мелькнула - и забылась.

Он различал уже и белизну зубов меж полуоткрытых губ (два ровных ряда, ни промежутка), и украшения в ушах и на шее, и что-то непонятное из ремешков в правой руке. И то, как высоко и часто поднимается ее грудь…

Она же плачет, понял Дрон. Молча, совсем без голоса.

Она же от слез не видит, как и куда идет, то-то щеки поблескивают…

Сама мысль о том, что ее – такую – кто-то мог обидеть, резанула. Сокровище. Дым отгонять, соринки сдувать. Кто отпустил ее одну ночью? У человека на нее рука не поднимется, так мало ли кого еще по темноте ходит!..

И, закипая, Дрон шагнул из тени:

 - Кто тебя?.. Убью говнюка!

Заметила-таки. Вскинулась, закричала тонко, уронила свои ремешки. Ил плеснул по округлым икрам, мелькнула пестрая одежка, пропала за валуном…

Дрон, стряхнув наваждение, кинулся следом – все же ночь, все же берег, а не Укрытия… Луна некстати зашла за тучи, и сперва ему показалось, что беглянка успела скрыться в ивняке за поворотом. Только потом понял, рассмотрев полосу заиленного песка: совсем дело нечисто.

Вот его следы. А вот ее, поменьше – туда и обратно. Начинаются возле вросшей в песок коряги, туда же и возвращаются. И ни следочка больше.

Трусом себя Дрон не считал, но тут ощутил, что рубаха ледяная и липнет к спине. Пятясь, стал отходить к валуну, запнулся за что-то, едва самострел не разрядил. Рассказать кому – не поверят…

Там, за валуном, поднял ее ремешки, подошел к реке, отполоскал от ила. Не просто ремешки, с подошвами, видно, обувь. Как в таком ходить, непонятно, совсем ногу не защищают. А красивые, даже в потемках видно – с блеском, и чем-то украшены. Жене отнести?

 И тут, холодея, Дрон понял: не вспомнил он о жене, на эту ночную красу пялясь. И о дочке не вспомнил. Помани ночная – так, не вспомнив, и ушел бы… Куда?

Злясь на себя, он зашагал назад вдоль берега. Пусть крюк на полночи, нет уж, мимо той коряги он не пойдет. Эка невидаль – волосы… Вон у жены тоже волосы есть. Мало ли что редкие, у других  и того не растет. И зубы у жены еще почти все на месте.

Красивая у него Ина, не зря за три дня пути ходил свататься.  И дочь красивую родила. Тоже с волосами будет.

А по ночам и не такое стрясается. Жив остался, и хорошо.

Но какова, какова же!.. Да появись она снова, и опять обо всем забыл бы… Появись бы… появись!

Он так и видел ее, всю, до движения, до взгляда…

Ужас и отвращение.

Вот что было в ее глазах: ужас и отвращение.

Дрон обругал себя и прибавил шагу.
 

***

 Анька не остановилась, пока не замаячили сквозь кусты огни дискотеки. Да, хорошо срезала путь по бережку…

Обратно на свет она не выйдет. После того, как с ревом убежала – нет уж… И уедет из санатория завтра же, хрен-то с ней, с путевкой…

Подождет, пока начнут расходиться, и за какой-нибудь компанией тихонько дойдет до корпуса.

Позорище какое… Зачем он так сказал, при всех… Зачем она вообще на что-то с ним надеялась…

Дура. Толстая, безбровая, бесцветная дура…

Ноги саднило – изрезала осокой. Босоножек было жаль до рева. И сердце до сих пор с перепугу колотилось неладно…

Анька содрогнулась, вспомнив тяжелый, яростный взгляд того бомжа на берегу.

Как он неожиданно появился на пути – костлявый, лысый, страшный, по голому черепу не то парша какая-то, не то короста… Чего хотел? Пусть подавится босоножками, не будет ему с них ничего хорошего…

 
Присев на бетонное основание ограды, Анька прислонилась лбом к холодному крашеному столбику. Иссякшие от страха слезы наконец-то вернулись, и она заплакала, тихо и безнадежно.

Плакала о потерянных туфлях, об испорченном отпуске, о себе, толстой бестолковой коровище, которую никто никогда не полюбит, которая никому не нужна, никому, никому…