Страх.
Хронический, въевшийся, не отпускающий.
Глушится только полной апатией, когда уже вставать нет сил. К добру ли, к худу ли, до этого снова пока не дошло.
Страх, что чудеса возьмут и кончатся. Я ведь живу чудом и никак этим не управляю...
Страх, который заставляет быть ну очень уютной, пушистой, мурлыкать и улыбаться. Мило так улыбаться, по-детски - немного застенчиво, немного виновато, очень беспомощно и трогательно.
Устраивать черт-те что в постели. Лезть под бок и выслушивать все подряд с живым интересом.
Душу и потроха продаю за внимание и помощь.
Я обманываю, ребята. Мне нечем платить, я внутри совсем пустая.
Я уже ни одному своему чувству не верю. Вроде бы искренние - интерес, физическое желание, радость снова увидеться. А колупнешь - в глубине все те же тьма и ужас. Тут не улыбаться, тут подвывать охота утробно и шерсть по хребту дыбом ставить.
А я мурлычу.
Мурушки, мурмяфушки, мне же не выжить, до чего же мне страшно...
Хронический, въевшийся, не отпускающий.
Глушится только полной апатией, когда уже вставать нет сил. К добру ли, к худу ли, до этого снова пока не дошло.
Страх, что чудеса возьмут и кончатся. Я ведь живу чудом и никак этим не управляю...
Страх, который заставляет быть ну очень уютной, пушистой, мурлыкать и улыбаться. Мило так улыбаться, по-детски - немного застенчиво, немного виновато, очень беспомощно и трогательно.
Устраивать черт-те что в постели. Лезть под бок и выслушивать все подряд с живым интересом.
Душу и потроха продаю за внимание и помощь.
Я обманываю, ребята. Мне нечем платить, я внутри совсем пустая.
Я уже ни одному своему чувству не верю. Вроде бы искренние - интерес, физическое желание, радость снова увидеться. А колупнешь - в глубине все те же тьма и ужас. Тут не улыбаться, тут подвывать охота утробно и шерсть по хребту дыбом ставить.
А я мурлычу.
Мурушки, мурмяфушки, мне же не выжить, до чего же мне страшно...